Статьи

Часть третья.

Солдат великой отечественной.

Перед началом рассказа о себе оговорюсь, что я не совершал таких масштабных деяний, как мои предки, и не подвергался таким преследованиям, как мои отец и дед.

Родился я в тифлисе 10 декабря 1923 года. Мать моя грузинского языка не знала, так как родилась, провела детство и юность в москве. Но это не помешало ей стать грузинской русскоязычной писательницей и публиковаться под девичьей фамилией. Ее книга о пиросмани неоднократно переиздавалась и была переведена на польский язык. Тифлис - уютный город моего детства... Глазами мамы он выглядел так: "город был большой, старинный, строения его лепились по высокой горе. Верхушку горы венчали развалины древней крепости. У подножия текла мутная река - кура. Улицы карабкались вверх и, петляя, спускались вниз. Две из них - широкие и прямые - назывались проспектами". Многие из них, носившие имена великих князей и генералов, были в советское время переименованы, но жители города упрямо называли их по-старому, а площадь с уцелевшим на ней домиком немца-аптекаря звали его именем: "земель".

Родители скрывали от меня мое социальное происхождение. Но я все узнал от бабушки. Коренная москвичка, осевшая на кавказе, наталья львовна, урожденная баронесса фон ребиндер, в замужестве канделаки, часто со вздохом вспоминала дореволюционные годы. Для внука она высмотрела лучшее учебное заведение - гимназию мадам левандовской. Слово "гимназия", правда, уже было отменено, а сама мадам эмигрировала с меньшевиками. Но оставались подобранные ею педагоги высокой квалификации и безупречной порядочности. А новый, "красный" директор взялся скромно преподавать ручной труд. Вскоре бабушка с ужасом обнаружила, что директор либерализовал прием учащихся. Моими первыми товарищами стали рэм, олег и владимир - все незнатного происхождения. К тому же у владимира отец оказался убежденным большевиком. Но, подышав воздухом гимназии, впитав ее дух, они превратились в порядочных, образованных людей и остались моими товарищами. Впрочем, это было позже. А тогда бабушка решила недостатки школы компенсировать домашним воспитанием.

В те годы зарубежная детская литература в стране почти не издавалась. Фенимор купер и жюль верн доставались мне переплетенными из приложений к дореволюционному журналу "нива". Знаменитый немецкий карикатурист вильгельм буш в новой россии не издавался совсем: считалось, что советские дети сразу же начнут подражать его героям - максу и морицу, чертовски хулиганистым мальчишкам. У меня же эти сорванцы вызывали только веселое удивление. Может быть, они даже помогли проявиться у меня способностям рисовальщика, и все решили, что я стану художником- карикатуристом.

Елки были запрещены: они считались чуждым религиозным предрассудком. Но у нас в доме ее ставили всегда. Потом, когда елки в 1936 году вышли из подполья, их запретили украшать бумажными гирляндами, так как это якобы намекало на буржуазные цепи пролетариата. Но и этот запрет тоже тайно саботировался. Точно так же, несмотря на призывы газет "ударить по пасхе", дома у нас красили яйца, пекли куличи.

Мое раннее детство пришлось на голодный период. Помню, как дедушка приносил шпинат из распределителя (слово "магазин" как буржуазное было отменено) и делился со мной, а я, стыдно вспомнить, смотрел, чтобы было поровну - ему и мне. Когда карточная система не действовала, практиковались другие формы регулирования, например "нормы отпуска продовольственных товаров в одни руки" или "списки". По спискам, к примеру, разрешалось в честь годовщины великой октябрьской социалистической революции купить три килограмма муки. Если в списке были дети, включая грудных, их следовало "предъявить". Нехватку товаров первой необходимости следовало оберегать от огласки, как военную тайну. Когда, например, домашние послали телеграмму: "пришлите с ниной шугар", последнее слово означало "сахар", хотя и выглядело как фамилия. Но мы, юнцы, воспринимали бедность как должный порядок вещей.

Когда грянула великая отечественная война, я, 17-летний мальчик, добровольно явился в районный военкомат и оттуда был направлен в школу радистов. Некурящий, непьющий, несквернословящий, не член коммунистического союза молодежи, приученный не класть локти на стол, не лезть вперед старших и не грубить женщинам и девицам, я, оглядевшись, начал понимать, что в красной армии эти качества спросом не пользуются.

Освоив азбуку морзе одним из первых, я был отправлен в действующую армию - в 513-й отдельный радиоразведывательный дивизион особого назначения ставки верховного главнокомандования (513-й орд осназ свгк). Это внушительное наименование означало только то, что дивизион не был обычным военным подразделением. И война поэтому оказалась для меня не такой, какой ее обычно принято изображать.

Дивизион, в составе которого я прошел почти всю войну, представлял собой компактную единицу на колесах. В его задачу входило выдвигать к передовой линии траншей пеленгаторы, которые с разных точек засекали немецкие радиостанции и сообщали об этом на узел связи. Моей задачей в этом военном "муравейнике" было сначала добывать, потом собирать воедино сведения для передачи в разведотдел штаба фронта. В периоды, когда не могла действовать авиационная разведка и не было пленных, данные, добываемые дивизионом, являлись, по существу, единственной информацией о войсках противника. И хотя штабы этих войск меняли места расположения приданных им радиостанций, а те в свою очередь меняли волны, на которых общались друг с другом, мы научились их разыскивать и распознавать. Во время бессонных дежурств приходилось натыкаться на "вражьи голоса", вещавшие на русском. Услышанное я сопоставлял с запоздалой информацией нашего политрука, пытаясь установить истину. Она оказывалась обычно где-то посередине. И я не сообщал ее никому: не хотелось отвлекать особиста от его прямой обязанности - поединка с германским абвером.

Но, когда подошла моя очередь, он вызвал меня на собеседование. Когда его вопросы коснулись моих родителей и родителей моих родителей, я ощутил себя на минном поле. Конечно, отвечал, что они "из служащих", притворился человеком без особых запросов. После этого наш политрук предложил мне вступить в партию. Мне бы следовало быть польщенным доверием, но меня охватило беспокойство. Вежливо поблагодарив за оказанную мне честь, я отклонил предложение, сославшись на то, что не чувствую себя готовым. Это было правдой. Я и в самом деле искренне недоумевал: зачем партии победившего пролетариата понадобилась моя персона? передо мной иногда всплывал вопрос: с кем я? для фашистов - "русская свинья", "недочеловек" - если бы взяли в плен. Для коммунистов - "из недобитых", "затаившийся белый" - если бы узнали. Надо было выбирать. Позднее я прочел у монтескье, что деспот управляет рабами, а тиран - врагами. Тогда я инстинктивно, на уровне подсознания выбрал деспота...

А политрук все не унимался. Собрав нас в один из периодов затишья и призывая вступать в партию, обронил: "а вот некоторые говорят, что они не готовы". Я был тронут его деликатностью: он не назвал моей фамилии (а может быть, не я один был такой). Так или иначе, но позднее политрук повторил мне свое предложение. Он излучал, казалось, искреннюю уверенность: советский человек до такой степени любит свою партию, что не сумеет огорчить ее отказом. Горько было сознавать, что мне придется приспособить свои убеждения и тем самым свою совесть к политической необходимости. Но я решил, что вступить, слиться с очередной отобранной группой проще: я ценил свое спокойствие и считал инстинкт самосохранения нормальной защитной реакцией человека. Мне казалось, что я воюю не за партию, ближе воспринимался лозунг "за родину, за сталина!". Думаю, подсознательно работала вековая формула: "за веру, царя и отечество". Отечество же я за своей спиной ощущал. Подсознательно ощущался и царь, правда из самозванцев, не славянин и не дворянин. Но - был. Имперское сознание требовало такой фигуры. Ну а вера, хоть и в искаженном виде, была тоже: мы знали, что хоть мы и уступили противнику территорию, но никогда не будет покорен народ, не будет подавлен русский дух. Все это обеспечивало душевную устойчивость и питало терпение.

Дивизион наш перемещался вместе с остальными войсками фронта. Фактически я проходил по тем же местам, по которым шли когда-то солдаты русской армии, ведомые моим прапрадедом. Прибыв в 1941 году из радиошколы в дивизион необстрелянным ефрейтором, я узнал, что мы должны обслуживать по радио разведотдел штаба крымского фронта. Когда была оставлена керчь, пришлось отступить в зону северокавказского фронта, который возглавил сам буденный. Отступление перешло в беспорядочное бегство под обстрелом и бомбежками в районе армавира, откуда мы выходили из окружения, а закончилось у перевалов кавказского хребта. Здесь мы очутились в расположении черноморской группы войск закавказского фронта. Штаб этого нового фронта регулярно получал от нас сведения о передвижениях находящейся по ту сторону хребта группы немецких армий "дон". За участие в этой операции мы все получили медаль "за оборону кавказа". Награды во время войны вручались не персонифицированно, а коллективно, по-видимому, так было удобнее. Но лично для меня эта скромная медаль - дорогая память о родном для меня кавказе.

Но вернемся к боевому пути дивизиона. После сталинграда немецкие части отошли от предгорий, но мы нагнали их после кубани, действуя в полосе наступления 3-го украинского фронта. В июле 1994 года несколько человек, в том числе и я, за активное участие в освобождении города николаева были награждены медалью "за отвагу". А когда войска этого фронта повернулись лицом к крыму, нас переподчинили 4- му украинскому фронту, который шел дальше, освобождая юг украины: мариуполь, мелитополь, херсон, одессу. В этот период группе радистов был вручен значок "отличный связист". Для меня он означал не только бесперебойную работу без выходных и отпусков, но и признание моей квалификации: я передавал и принимал со скоростью не ниже 120 букв в минуту.

На наш дивизион обратили внимание: где-то на самом верху, в ставке, было решено перебросить нас с южного направления (мы стояли перед румынией) на главное - берлин и кенигсберг. После наступления и освобождения польши весь состав нашей части был награжден медалью "за освобождение варшавы".

Между тем дивизион следовал дальше - мы оказались в восточной пруссии, в полосе главного удара войск 2-го белорусского фронта. Под кенигсбергом подверглись обстрелу вырывавшейся из нашего окружения группы противника. От толчка отяжелела левая рука, а на ладонь, на которую я взглянул, потекли из рукава струйки крови. Оказалось, что я ранен в левую часть грудной клетки, чуть повыше сердца. Сгоряча отправился в медсанбат, чтобы после перевязки вернуться к своим. Но оттуда меня не выпустили - ранение было расценено как тяжелое - и отправили в далекий тыл, в новосибирск. И это за сорок четыре дня до окончания войны! было обидно. В новосибирском госпитале я и встретил день победы. Смотреть из окна на гуляющую толпу, прожектора и фейерверк было весело и досадно: нам, так называемым ранбольным, покидать лечебное учреждение запрещалось. Для большей убедительности у нас отобрали всю одежду, оставив только в белье. Оставались, правда, еще сапоги. Этого оказалось достаточным для того, чтобы гулять по городским базарам. Наиболее щеголеватые гладили кальсоны утюгом, придавая им элегантную складку.

По возвращении в строй я получил предложение поступить в офицерское училище, для которого у меня нашли все необходимые данные: я имел боевой опыт, десятиклассное - в армии редкое - образование и был молод - к концу войны мне исполнилось всего 22 года. Я отказался, считая долг перед отечеством выполненным. Вне армии я рассчитывал встретить более интеллигентное окружение. В институте внешней торговли министерства внешней торговли ссср, куда я рискнул поступить в 1947 году, на первом же экзамене по иностранному языку меня насторожил вопрос заведующей кафедрой. Она спросила, не приходилось ли мне изучать язык в детстве. "У вас поставлено произношение", - пояснила она. Признаваться, что в семье частенько переходили на иностранный язык, которому учила меня бабушка, не хотелось: уж больно непривычно выглядели такая семья и такая бабушка. Сработала привычка к мимикрии - я ответил отрицательно.

Перед завершением институтской учебы в 1952 году нами, выпускниками, неожиданно заинтересовались. Всем было под тридцать, у всех было фронтовое прошлое и, по-видимому, подходящие анкетные данные. Такие же бесхитростные данные оказались и у наших молоденьких жен, которыми мы успели обзавестись. С каждым отдельно беседовал человек, который не представился. "Что у вас с левым глазом?" - спросил он, когда очередь дошла до меня. Я объяснил, что отличаюсь от других природным прищуром. Наверное, этот дефект показался собеседнику помехой для нелегальной работы, и он потерял ко мне интерес. А я вздохнул свободно.

Однокашники же вскоре после беседы с ним куда-то исчезли. Одного из них я однажды увидел на фотографии в бельгийской газете. "Пойман русский разведчик в лондоне, называющий себя мистером лонсдейлом", - гласил заголовок. (Гордон лонсдейл - псевдоним разведчика-нелегала конона молодого, руководившего нелегальной резидентурой в лондоне. - Прим. Ред.).

ПОсле того как моя карьера разведчика прервалась, даже не начавшись, меня вызвали в отдел загранкадров министерства внешней торговли. Началось длительное оформление, которое неминуемо закончилось визитом в тихий особняк в комсомольском (ныне большом златоустьинском) переулке. Меня впустил чекист в фуражке с синим околышем. Я открыл указанную мне дверь: там находились два почтенных человека в темных костюмах. Один из них сразу же закрылся газетой, другой приступил к обстоятельным расспросам... В то время именно там и именно так пересекалась советская граница. В торговом представительстве ссср в бельгии, куда я прибыл с семьей, работы хватало. Я накопил достаточно материала и наблюдений, которые позже описал в своей монографии. Я даже не очень скрывал от бельгийцев, что пишу книгу, наши же рассматривали это как чудачество. Потом, правда, бельгийцы сами перевели мою книгу "бельгия: экономика и внешняя торговля" на французский, чтобы узнать, что написал про них "этот русский". Своего мнения они мне не сообщили. Представитель кгб в посольстве дал понять: если меня вдруг станут вербовать иностранные службы, пытаясь при этом шантажировать моим социальным происхождением, то комитету известно то обстоятельство, что мой дед был царским генералом. Мне не оставалось ничего другого, как поблагодарить за заботу.

И я с головой окунулся в работу, все реже притворяясь человеком без особых запросов. "Боевое крещение" на новом для меня - внешнеэкономическом - фронте я получил довольно рано, на коммерческих переговорах с неким месье кулоном. Начал он с того, что я, дескать, выгодно отличаюсь от своего предшественника и разберусь в трудностях, которые его фирма испытывает в работе с советскими внешнеторговыми организациями. Картина, которую он при этом нарисовал, была убедительно неприглядной: создавалось впечатление, что не мы торгуем с ними, а они с нами. Кроме того, пассивная советская сторона давала мало из того, что фирме было нужно. Фирма, конечно, "наказывала" - она платила меньше. Я посмотрел на кулона. Он был прав, но коробило его ощущение превосходства над "этими русскими". Передо мной сидел уверенный в себе, лощеный делец. За ним была отлаженная рыночная экономика. За мной - громадная страна с неповоротливым социалистическим хозяйством, управление которым не было рассчитано на здравый смысл. Состыковать две системы (шел 1954 год) было немыслимо, советоваться не с кем и некогда: на встречи не полагалось ходить одному, но это предписание мы все нарушали. Я решил выяснить, что же все-таки фирме нужно, на что именно спрос на рынке. Выяснил. И без предварительного согласования с москвой, что тоже не рекомендовалось, поднял по этим позициям цены. Он возмутился: сумма неожиданно упущенной им прибыли оказалась внушительной. Казна же наша получила примерно мое годовое содержание в твердой валюте. Впоследствии мы с кулоном стали уважать друг друга: он, как и я, оказался участником второй мировой войны, как и я, был ранен, как и я, недолюбливал немцев. Он даже подарил мне потом дорогой сувенир, который я с благодарностью принял и... Сдал под расписку завхозу торгпредства в соответствии с указанием. Кстати, это указание я предпочитал соблюдать всегда, во всех своих заграничных командировках.

Столкнувшись с рыночной экономикой, я пришел к убеждению, что в настоящем бизнесе существуют свои правила игры. Есть запрещенные приемы, применение которых влечет за собой осуждение и дисквалификацию. Но есть и такое понятие, как хозяйственная этика: цивилизованный бизнес должен и может быть не только соревновательным, но и честным. Некоторые из своих наблюдений - они касались пружин, регулирующих политику стран - участниц общего рынка, - я изложил в кандидатской диссертации в 1964 году. Но втолковать нашим неинтеллигентным правителям, как нам следует относиться к европейскому сообществу, было невозможно... Последние годы я посвятил работе во всесоюзном научно- исследовательском конъюнктурном институте (сейчас - всероссийском), который был создан еще в 1922 году. Много внимания уделял аспирантам. И утешаю себя мыслью, что внес свой скромный вклад в то, чтобы отрасль, именуемая внешнеэкономическими связями, пополнялась специалистами высшей квалификации, столь для нее необходимыми.