Статьи

(Продолжение. Начало в n177).

Дорога, она и в тундре дорога. Как сало, которое нет смысла пробовать - есть надо. Нужно только точно знать, что оно есть.

Дорога на ямбург была. Правда построили ее по методу, открытому бармалеем из "айболита-66": "все нормальные герои направляются в обход!" из пангод она шла сначала по параллели на новый уренгой и только после него резко сворачивала на север, к обской губе. Старым путем, напрямую от гп-9, хоть и короче в два раза, но в сентябре можно пробиться только на амфибии - утонешь в болотцах и вязких песках ручьев и речушек. Но теперь и зимой редко кто выбирает этот путь:

ямбург, начатый надымчанами, сейчас транспортно накрепко привязан к новому уренгою.

Пока нагревались радиолампы отечествен ного производства...

Коля палий, водитель российского джипа марки "уаз", как только мы нырнули из поселка в тундру, нашел по радио какую-то протяжную бесконечную песню - то ли казахскую, то ли ненецкую - и правильно сделал. Впереди почти полтысячи верст, а спокойствие мелодии работало, как дополнительные амортизаторы. Основные же трудились ежесекундно - дорога была выложена бетонными плитами на расползающейся песчаной насыпи, и колеса отсчитывали каждый стык.

Совсем как в поезде. Только болела голова от ударов о потолок машины, когда попадался очень широкий стык.

Я смотрел на мигающую цветомузыку автомагнитолы и вспомнил свой приемник - старенькую ламповую "вегу", стоявшую много лет назад в надымском корпункте. С ее помощью я тогда ловил и слушал разные голоса. Не те, за которыми с упорством промысловиков охотились отечественные "глушилки", а голоса радиоселекторных совещаний. Их ежедневно проводили тюменские начальники, объясняя своим подчиненным, работающим за тысячу и более километров, что надо делать в том или ином конкретном случае. Это помогало мне быть в курсе всего, что творилось на заболоченных просторах западно- сибирского нефтегазового комплекса, где вполне могла разместиться и утонуть загнивавшая, как тогда учили, вся западная европа. Не то, чтобы я так стремился все знать обо всем, ожидая, пока накалятся лампы отечественного производства, - было просто интересно слушать.

При этом я тогда размышлял над двумя, как мне казалось, серьезными проблемами. Первая: кто на самом деле осваивает крайний север:

руководители, которые из облцентра, расположенного далеко на юге тюменщины, учат, к примеру, как вытащить трактор из северного болота? или все-таки те, кто, несмотря на советы, его вытаскивает? то есть филимончуки, пушка-ревы, суптели...

И вторая проблема: смогут ли знатоки из цру, чьи (как до сих пор общеизвестно) подслушивающие и подглядывающие спутники висят в космосе над главным и единственным фундаментом нашей "экономной экономики", понять секрет неповторимого, сугубо русского оружия?

оружия, с помощью которого выдвигались в разведку и закреплялись на плацдармах санно-тракторные поезда, перевыполнялись планы по строительству трубопроводов и пуску промыслов, поднималась утонувшая в трясине техника. Я вслушивался в селекторные голоса и понимал: никогда не поймут, о чем речь. Перевести с русского на любой иностранный язык смогут, а раскрыть секрет нет. Потому что он терялся при переводе. Перегорали предохранительные системы в их компьютерах, сходили с ума спецы - ничего у них не получалось.

Пауза - это не работа мысли. Это усилие воли.

С годами я уже хорошо различал по голосам главных солистов селекторных. Как-то, через много лет, возвращаясь из командировки уже в центральном черноземье, услышал по радио окончание первого интервью с нашим очередным премьер-министром - сразу же узнал его по голосу. Он тогда отвечал на вопрос о первоочередных планах с роскошными, мхатовской длины паузами.

Я знал, почему он так говорил. На этом посту нельзя было по-другому. Пауза - это была не работа мысли, а огромное усилие воли, чтобы не проскользнул, не выскочил вдруг привычный в руководящей ведомственной работе по покорению нефтегазового севера аргумент.

Сейчас, когда россияне захватили не только брайтон-бич, но и издают книги под покровительством цру и британской разведки, думаю, что не предам родину рассказав о нашем чисто национальном оружии. Помимо техники, героизма и самоотверженности людей, способности преодолевать трудности не числом, а умением, при решении производственных и иных задач в "нештатных" ситуациях у нас широко применялась ненормативная лексика.

Как сейчас помню: несется без стеснения из моей старенькой "веги" сегодня уже знакомый всем россиянам голос. Сквозь потрескивающий эфир из своего кабинета в тюмени он объяснял начальнику приполярной компрессорной детали подъема тяжелого механизма на гусеницах, не вписавшегося в дорогу на скорости три километра в час. Он называл подчиненного корнем растения, который обычно подают в протертом виде к холодцу или поросенку. И заверял, что если к утру упавшая в болото махина не будет вытащена и приведена в надлежащее состояние, то он сам заставит его произвести подъемно-спасательные работы аналогичным личным корнем, выращенным в надымской тундре путем посадки в нее морского зверя моржа.

Мне было все понятно. Но каково приходилось переводчикам на английский! что это за селекционные опыты по выращиванию в вечно мерзлом грунте из морского животного острой растительной приправы и использовании ее при поднятии грузов, когда по сообщениям информационных агентств и фотографиям из космоса там разрабатывают газовые месторождения?!

"да живу я здесь! а не воюю...".

И Еще я для себя тогда подметил: ненормативным оружием особенно охотно пользовались начальники, особенно большие. Вероятно, у них при этом создавалось ощущение, что они тоже в самом пекле боя, а тут все средства хороши.

Вспомнилось об этом в дороге, наверное, после разговора с володей пушкаревым. Он по-прежнему живет в пангодах, работает в том же атп медвежинского газопромыслового управления. Сейчас - на трубовозе.

- Ты давно был в тундре? -первое, что спросил он, признав во мне своего давнего пассажира.

Шесть суток я проехал с ним в кабине его бензовоза и ни разу не слышал ни одного дурного слова. Ни когда таял снег внутри его ватных штанов после реакции организма на избыток концентрированного молока, ни позже, когда он пытался снять меховые сапоги, а шерстяные носки примерзли к подошве. Он пару часов простоял у вентиля своей цистерны - заправлял остальные машины. Потом достал из-под капота согретые на моторе валенки и стал менять обувку. В конце концов так прямо с носками и положил под капот обледеневшие сапоги. А потом долго молчал: ступни все-таки прихватило, и в теплых валенках они медленно, с ноющей ломотой отходили.

Про тундру володя спросил, потому что у него был выходной и он только что вернулся с охоты. Поохотился по местным меркам неудачно:

несколько уток да глухарь. Но находился, видимо, всласть. Вот и полюбопытствовал: разделю ли я его настроение.

- Давно, - с сожалением сказал я.

Размять ноги минуту-другую на песчаном откосе после длинного переезда - это не нырнуть в тундру.

Сентябрь - самое хорошее время походов за пернатой дичью, на рыбалку, за грибами и ягодами. Холода на подходе, уже нет ни комаров, ни мошки. Лесотундра, как неправдоподобный холст, - в густых разноцветных мазках низкорослых осин, березок, лиственниц, рябин, можжевельника. Поляны белого ягеля усыпаны красноголовиками -порой ступить некуда. В распадках и по пологим склонам налилась соком упругая брусника: "причешешь" пальцами кустик -и полная горсть.

В вопросе пушкарева не было вопроса. Он мне таким образом сообщил, что он здесь не только работает, он здесь живет. Более четверти века в этих местах, считай, больше половины сознательной жизни. Володя мне сказал, что речушки и ручьи сильно обмелели, стало меньше дичи:

распугали, мол, здесь все да и напакостили немало. Об этом он мне говорил с озабоченностью, как будто о проблемах своего подворья.

А его жена таня вдруг вспомнила, что ее пушкарева до сих пор не удостоили звания "ветеран севера". Кто и меньше поработал - уже со званием, а он все еще нет.

- Меня это и не трогает, -махнул рукой володя. - Север -это не война, по окончании которой можно стать ветераном. Я здесь живу, а ветеранов жизни не бывает...

- Помнишь, как ты жал на сигнал своего "урала", когда мы подошли к ямбургу, - как победитель!

- так я же не север победил, а самого себя. Того, который был до пионерного десанта.

И адам филимончук о том же говорил, и александр швец, который за сорок лет в этих краях провел тысячи колон. В нашем десанте он был непререкаемым авторитетом. Когда вышел на пенсию - остался жить в ненецком поселке ныда на берегу обской губы.

История повторяется. Сейчас идет подготовка к освоению новых месторождений. На селекторных совещаниях и специальных брифингах по важному случаю большие руководители будут говорить вполне печатные слова о большой победе над севером. Остальные - чувствовать, что над самими собой. Им и жить с этим чувством...

... А До ямбурга мы доехали за восемь часов. Но это произошло восемнадцать лет спустя.

Надым - ямбург - надым.

Валерий миролевич, "новые известия".