Статьи

Руслан киреев.

В этом году "труд" намерен выпустить отдельным изданием очерки, публиковавшиеся в нашей газете в течение последних пяти лет под рубрикой "уроки любви", полюбившейся читателям. Именно так - "уроки любви" - и будет называться эта книга, содержащая более семидесяти историй о женщинах, которые вдохновляли прославленных мастеров слова, как отечественных, так и зарубежных, на создание романов, повестей, стихов, поэм, пьес: о том, где и как эту книгу приобрести, мы сообщим дополнительно, но некоторые из наших подписчиков смогут получить ее бесплатно, да еще с автографом автора. Для этого надо будет прислать в редакцию копию подписной квитанции на второе полугодие 1999 года. Всех, конечно, не удовлетворишь, но тридцать удачливых "поклонников жанра", писателя и "труда" определит жребий. Их имена мы опубликуем в одном из осенних номеров.

Впервые судьба свела их в одном пражском кафе, но он, давно разменявший четвертый десяток, не обратил внимания на совсем еще молоденькую особу. Ни цвета глаз ее не запомнил, ни выражения лица, ни самого лица. "Вижу только, как вы тогда проходили между столиками в кафе, направляясь к выходу. Вашу фигуру, ваше платье - это все еще вижу".

Она в вене жила, кафка - в праге, но писал, как известно, по-немецки. На чешский язык его впервые перевела именно она, милена есенская, в замужестве - поллак. Впрочем, это вообще был первый перевод его сочинений на иностранный язык. Автор оценил его по достоинству, откликнулся, межу ними завязалась переписка. Послания его удлинялись, становились все откровенней; он рассказывает ей о вещах, про которые говорят лишь самым близким людям. "Ты - моя", - заявляет он и, подчеркнув два этих местоимения, присовокупляет: "даже если я тебя никогда не увижу".

Перспектива не увидеть возлюбленной "никогда" вполне реальна и в чем-то даже привлекательна, поскольку в этом случае риск разочарования - ее ли в нем, его ли в ней - был бы сведен к нулю. К тому же отпадает столько хлопот: ходатайство об отпуске, утомительная поездка, унизительная забота о конспирации, возможные разоблачения со стороны ее мужа и, как следствие, громкий скандал. Тем не менее он решается ехать.

Решение это, однако, не окончательное - у франца кафки вообще ничего не бывает окончательным: все зыбко, непрочно, ненадежно, без каких бы то ни было гарантий. Сегодня, например, он может сказать, что наверняка приедет в вену, "но поскольку сегодня - это сегодня, а завтра - это завтра, я оставляю для себя свободу действий".

Одно он может обещать твердо: врасплох ее заставать не собирается, то есть не выпрыгнет, как чертик из шкатулки, а заранее известит о своем появлении. Пока же он скрупулезно изучает план вены, искренне удивляясь, зачем отгрохали такой городище: его милой хватило б одной-единственной комнатенки.

И вот свершилось: день назван. "Во вторник, если не случится ничего неожиданного во мне или вовне, я буду в вене".

Ничего неожиданного не случилось (две бессонные ночи не в счет - к этому он привык), и во вторник 29 июня 1920 года клерк страховой компании франц кафка, выклянчивший у начальства четырехдневный отпуск, сидел в венском кафе у южного вокзала и, отхлебывая остывшее невкусное какао, готовился отправить своей подруге местное письмецо. Про какао писал в нем, про печенье, которое тоже пришлось ему не по вкусу, про гостиницу "рифа", где остановился (брюзжал и по поводу гостиницы: шумно, дескать, - гараж рядом) и где завтра, в среду, он будет ждать ее возле входа в это как раз время. То есть в десять утра. "Прошу тебя, милена, не пугай меня - не появляйся неожиданно сбоку или сзади".

Такова, если судить по письму, единственная его забота в данный момент. Остаток дня он намерен посвятить осмотру достопримечательностей.

"Постараюсь бродить по возможности незаметно".

Это не только предосторожность любовника, опасающегося, как бы его не увидел кто-нибудь из знакомых и не шепнул грубому, вздорному мужу милены; он во всем старается быть незаметным, тихим, спрятаться в своей норе и без крайней нужды не высовывать из нее носа. (Об этом - новелла "нора", повествование в которой ведется от лица главного героя, то есть крота: ну и что с того, что крота! "я, - любил повторять кафка, - не пишу ничего такого, что бы совершенно не имело отношения ко мне".).

МИлене, женщине энергичной и жизнерадостной, удалось вытащить своего друга из "норы". Вытащить, растормошить, взбодрить: позже она так описала одному их общему знакомому эти великолепные деньки: "я таскала его за собой по холмам в окрестностях вены - сама убегала вперед (он ходит медленно), а он топал за мной, и стоит мне закрыть глаза, как я сразу вижу его белую рубашку, и загорелую шею, и как он отдувается. Целыми часами он был на ногах, то в гору, то под гору, на солнце, и ни разу не кашлянул, ужасно много ел и спал как сурок".

Таким кафку не видел, кажется, никто: вернувшись к себе в прагу, он еще долго будет вспоминать их совместные, допоздна, путешествия, их сумбурные, вроде бы ни о чем, а на самом деле исполненные глубокого смысла беседы, их прогулки у памятника "тезке", австрийскому писателю францу грильпарцеру, - памятник стоял в самом центре столицы, под сенью старых платанов народного сада. ("Ты шла рядом со мной, милена, подумай, ты шла рядом со мной!").

Ах, как хорошо помнит он и народный сад, и пригородные залитые солнцем рощицы, и дальний лес, куда солнечный луч едва пробивался, и: "и твое лицо под моим в лесу, и забвенье на твоей полуобнаженной груди".

Но кафка был бы не кафкой, если б, благодарный, остановился на этом, не стал бы с дотошностью хирурга копаться в собственном сердце.

До чего же докопался он? а вот до чего.

"Люблю я при этом вовсе не тебя, а нечто большее - мое дарованное тобой бытие".

Бытие это, уместившееся в четыре летних дня, и впрямь прекрасно. Лишь волшебница способна на такой дар.

"Я, зверь лесной, - кафка обожал уподоблять себя разным божьим тварям, - лежал где-то в грязной берлоге (грязной только из-за моего присутствия, разумеется) - и вдруг увидел тебя там, на просторе, чудо из всех чудес, виданных мною, и все забыл, себя самого забыл, поднялся, подошел ближе: уткнулся лицом в твои ладони и был так счастлив, так горд, так свободен, так могуч, будто обрел наконец дом".

Но это был дом временный: после всех расчудесных парков и окрестных лесов она неизменно возвращалась к своему мужу. Он, правда, тоже вернулся к невесте, которая ждала его в праге, но вернулся лишь затем, чтобы, как сказано у него в дневнике, разрушить "супружеское ложе еще до того, как оно устроено". А милена? милена порывать со своим мужем- банкиром по-прежнему не собиралась.

Ах, как ненавидел кафка этого человека! ненавидел, боялся, завидовал: именно его вывел он в романе "замок" под именем кламма, в жену которого, фришу, влюбляется герой. "Это был толстый, среднего роста, довольно неуклюжий господин. Лицо у него было без морщин, но щеки под тяжестью лет уже немного обвисли. Черные усы были вытянуты в стрелку. Криво посаженное пенсне поблескивало, закрывая глаза".

Господин, что ни говорите, не слишком приятный, но герой романа, землемер к., Испытывает к нему прямо-таки болезненный интерес. Он постоянно ищет встречи с ним - того же, судя по письмам, жаждет и кафка. "Если бы я мог с ним поговорить! - доверительно сообщает он милене. - Но я боюсь его, я вижу его превосходство".

И - в другом письме: "в твоей совместной жизни с ним я на самом-то деле всего лишь мышка в "большом доме", которой в лучшем случае раз в год дозволяется открыто перебежать по ковру".

Вот! еще одно уподобление себя зверьку, и зверьку малосимпатичному. А всякое уподобление для человека с такой фантазией, с такой мнительностью и с такой остротой ощущений - это уже не просто уподобление, это уже перевоплощение. Почти превращение:

"проснувшись однажды утром после беспокойного сна, грегор замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое". Так начинается рассказ "превращение", одно из вершинных созданий не только кафки, но и, пожалуй, всей литературы двадцатого века. Переводя эту вещь на чешский язык, чуткая милена догадывалась, в каком напряженно- болезненном состоянии духа находился автор; вскоре оно отольется в слова - в самые, может быть, странные слова, вышедшие из-под пера франца кафки и прямо, без всякого литературного маскарада, отнесенные им к собственной персоне: "я всегда буду внушать ужас людям, а больше всего - себе самому".

Но ей-то как раз он внушал не ужас, а совсем иные, противоположные чувства. Она писала ему об этом в своих письмах ("меня ослепляют твои письма, милена"), слала телеграммы, одну из которых он потерял. "Я огорчен и расстроен - потерял твою телеграмму: это все ты виновата: не будь она такой прекрасной, я не вертел бы ее без конца в руках".

Она мечтала с пером в руке об их совместном будущем, но он лишь скептически улыбался в ответ.

"Милена, зачем ты пишешь о нашем совместном будущем, ведь оно никогда не наступит. - Тут он, один из величайших выдумщиков в литературе, высказал себя трезвым реалистом. - Мало есть несомненных истин в мире, но вот одна из их числа: никогда мы не будем жить вместе, в общей квартире, бок о бок, с общим столом - никогда; даже общего города у нас не будет".

Всю жизнь страстно мечтал он о семье. "Это единственное, чем я склонен был бы насытиться", - записывает он в дневнике. Всю жизнь мечтал иметь ребенка, поскольку считал, вслед за наполеоном, что страшно умереть бездетным. Процитировав в письме - не милене, другой женщине - эти наполеоновские слова, кафка обреченно добавляет: "мне надо приготовиться принять на себя и это несчастье, поскольку: я никогда не позволю подвергать себя риску отцовства".

Но риску если не супружества - формального супружества, - то совместной жизни он готов был себя подвергнуть. На это, увы, не соглашалась милена. Не соглашалась на его предложение покинуть вену и уехать с ним. "Хоть зарабатываю я и немного, но, думаю, для нас двоих вполне бы хватило". Не соглашалась: не могла оставить мужа: о каком в таком случае будущем толкует она? о каких планах? каких видах?

когда-то примерно о том же говорила ему другая женщина, его первая невеста фелица бауэр, и вот как он ответил ей: "у меня нет вовсе никаких планов, вовсе никаких видов, ходить в будущее я не умею, я могу в будущее только проваливаться, нырять с головой, скатываться в будущее, споткнувшись, лететь в будущее кувырком".

Милена пыталась как могла остановить это катастрофическое падение. Не дозвавшись его в вену, приехала сама к нему. В дневнике он называет эти ее посещения, как всегда, милыми и беспечными. Однако находит их "несколько утомительными, несколько натянутыми, как посещения больного".

Но он ведь и был болен - болен серьезно, опасно: жить ему оставалось два с половиной года. Уже слабость все чаще приковывала его к постели, уже шла горлом кровь, уже ему, еще не достигшему сорока, оформлялась пенсия. Впрочем, тем же недугом, но в значительно более легкой форме страдала и милена. "Нас объединяет желание "легкой" смерти", - написал он ей однажды. А в другом письме, посланном в преддверии венской встречи, признался: "мне кажется иногда, что мы, вместо того чтобы жить вместе, тихо-мирно уляжемся вместе, чтобы умереть".

Но она не хотела умирать, она не хотела в бездну, куда он вольно или невольно тянул ее, - быть может, этим и объясняется ее отказ воссоединиться с ним навсегда? он, совершенно не способный к какой бы то ни было борьбе, отступал перед малейшими препятствиями, она - сопротивлялась. Именно за участие в сопротивлении - чешском сопротивлении - была упрятана в немецкий концлагерь, где и погибла в 1944 году, через двадцать лет после смерти кафки, ставшего к тому времени классиком. Но свое заветное слово о нем она, первая переводчица его произведений, сказать успела.

"Конечно, мы-то как будто приспособлены к жизни, но это лишь потому, что нам однажды удалось найти спасение во лжи, слепоте, в воодушевлении, в оптимизме, в непоколебимости убеждения, в пессимизме - в чем угодно. А он никогда не искал спасательного убежища, ни в чем. Он абсолютно не способен солгать, как и не способен напиться. У него нигде нет прибежища, приюта. Он голый среди одетых:".

Этот человек научил ее великому и редкому мужеству - мужеству смотреть на себя трезво. А другое качество, не менее великое и не менее редкое, было у нее от природы.

Это качество - умение восхищаться другими. Именно оно продиктовало ей самые точные, самые проникновенные слова из всех, когда-либо сказанных о франце кафке.

Слова эти совсем просты: "удивительны его книги. Сам он еще удивительней".