Статьи

Наталия хоменко "сегодня".

"Шолом-алейхем называл нас своей республикой".

На сцену дома учителя выпорхнула кокетливая дамочка в белых

брюках, светлой блузе и ярко зеленом пиджаке. Когда она заявила:

"извиняюсь за русский язык, он немножко хромает -- я уже 76 лет

живу в америке; уехала отсюда, когда мне было 12", -- стало

понятно, что с русским у внучки шолом-алейхема, писательницы бэл

кауфман действительно напряженка. Простенькая арифметика дала цифру

88 -- а это явно не соответствовало возрасту гостьи. Пришлось

уточнить. Оказалось -- правда, 88! "у меня нет времени стареть, я

очень занята. Когда у меня будет время -- я сяду и постарею", -- со

смехом объяснила бэл.

"Бэлочка, у тебя что, нет таланта?".

Бэл кауфман приехала в киев на первый международный театральный

фестиваль "блуждающие звезды", посвященный 140-летию со дня

рождения ее деда. Ну а в дом учителя "заскочила" на презентацию

альманаха "егупец" -- так иронично называл киев шолом-алейхем. Бэл

очаровала всех. Нам бы, молодым-зеленым, хотя бы треть ее энергии,

ее удивительного задора, а еще -- шарма и женского очарования!.

-- Когда меня спрашивают о профессии, я не говорю сразу

"писатель". Я говорю: я учитель, а еще я немного пишу. Моя книжка

"вверх по лестнице, ведущей вниз" была написана совершенно

случайно. Я была учительница, и иногда печатала короткие рассказы и

фельетоны в журналах. После одного такого рассказа в три страницы

одна знаменитая редакторша пригласила меня на обед и попросила

сделать из этого рассказа роман. Я тогда очень бедствовала, а она

предложила довольно большой аванс. Я взяла. И потратила. Пришлось

написать.

Я очень боялась, что меня выкинут из университета, потому что я

написала книгу, где ругаю преподавателей. Издатель меня утешила:

"ничего, бэл! кто об этом узнает, кто будет ее читать?" вышло

иначе: как сказал лорд байрон, на второй день я проснулась

знаменитой. То, что я всегда говорила и думала -- все вдруг стали

слушать. Я начала получать сотни писем от учителей и учеников:

"откуда вы знали? это моя школа!" потом книгу перевели на 17

языков, даже на японский -- я, правда, там ничего не поняла,

иероглифы сверху вниз.Я описала школу, какой она была 30 лет назад.

Мой "экземпляр" -- больше десяти гимназий, где я работала. Отчего

так много? несколько лет мне не давали педагогического звания из-за

русского акцента. Ведь когда я приехала в америку, я не знала ни

слова по-английски.

Один мой читатель спросил после выхода "лестницы": "это ваш

единственный роман? замечательно, тогда я смогу говорить, что читал

все, что написала бэл кауфман". Многие меня просили: напишите

продолжение. Но я сказала: "я не стану писать роман "сын лестницы".

И мой второй роман -- "love et cetera" -- по-моему, более глубокий,

более психологический. "love..." -- ЭТо любовь мужа и жены; любовь

женщины и любовника (это немножко иначе), любовь матери к детям,

любовь друзей -- много разных любовей... Любви... Грамматика

хромает, извиняюсь.

Мне стыдно, но у меня нет дисциплины. Когда я говорю ученикам:

"нужно каждый день сидеть на одном и том же месте по нескольку

часов и писать!" -- сама я этого не делаю. Если б я не была

ленивая, то у меня была бы сейчас огромная полка книг. Хотя, многое

из написанного уходит в мусорную корзину. Например, в романе "вверх

по лестнице..." Была глава о расизме. Я ее сократила: осталась

единственная фраза, но ею все сказано. Мальчик пишет: "видно по

моему почерку, черный я или нет?".

У нас в семье все писали. Я опубликовала свою первую поэму, когда

мне было семь лет. Моя мать, дочь шолом-алейхема, напечатала 90

рассказов. Она писала очень быстро, легко. Помню, я страдала над

одним рассказом: переписывала, коротила. Она сказала: "бэлочка,

отчего это у тебя так долго продолжается? у тебя что, нет

таланта?!" как можно не писать? как можно не дышать? конечно, у нас

в одессе была литературная среда: сам шолом-алейхем, его друзья,

приятели, приезжавшие к нам по вечерам, -- хаим-нахман бялик,

городницкий, круг. Я дышала воздухом литературы.

"Новый советский юморист -- шолом-алейхем".

-- Когда к шолом-алейхему приходили гости -- звучал идиш. А с

нами, с детьми, говорили только по-русски. И когда я приехала в

нью-йорк -- пошла изучать идиш вместе с английским, как

иностранный. Хотя я понимала идиш. Ведь наша семья всегда была

первым читателем шолом-алейхема. "Папа кончил рассказ! папа будет

читать!" и мы -- шесть детей, два внука, две внучки, рассаживались.

Мы старались как можно ближе к нему сидеть. Он говорил: "это моя

республика". Он, конечно, читал на идиш.

В одессе я пережила революцию. Вы знаете историю? я имею в виду

17-й год. Мой отец был врач -- значит, "буржуй". Мне тогда было 6-7

лет. Я помню: пулеметы, людей стреляли на улицах. Мы почему-то

всего боялись. Я не понимала, почему. Нет, когда я переходила

дорогу, и там лежал труп -- только что убитый и застывший в

какой-то странной позе -- я понимала, что это что-то плохое. Я

стояла в очереди за зеленым хлебом. Отчего зеленым? потому что не

было муки, и хлеб делали из гороха. Меня отдали на две недели в

специальный лагерь для детей пролетариата. Мы не были

пролетариатом, но там детям раз в неделю давали кусочек мяса.

Как-то меня посетил папа с огромным подарком -- апельсином. Я его

спрятала под подушку. А какой-то другой ребенок его украл.

Но имя шолом-алейхема нас спасло. Коллеги моего отца, врачи --

тоже "буржуи" -- их или убивали, или забирали в чк. Вы знаете, что

такое чк? ну вот... Когда мы переехали в москву, мама добилась

разрешения видеть луначарского, он был тогда министром культуры. В

самые жуткие времена шолом-алейхема любили. Уважали. Называли его

пролетарским писателем. Он не любил богачей. Моя бабушка, будучи в

советском союзе, как-то ехала в трамвае: видит, матрос читает

книжку, смеется, слезы утирает. Она говорит: "молодой человек, что

вы читаете?" -- "у нас новый советский юморист -- шолом-алейхем!

очень хорошо пишет". Так вот, мама пришла к луначарскому и сказала:

"я -- дочь шолом-алейхема, я с дочкой, сыном и мужем хочу навестить

мою мать, которая живет в нью-йорке". Он нам дал документы -- и мы

поплыли на пароходе в нью-йорк. На том же пароходе ехал в первый

раз в нью-йорк станиславский со своей труппой. У меня даже есть

фотография: я такая худая, зеленая, испуганная, длинноногая -- сижу

на его коленях. А он -- роскошный, с шевелюрой... Если бы не имя

шолом-алейхема, я бы тут не стояла -- оно было как охранная грамота.

"Обожаю танцевать!".

-- Моя любимая еда -- вареники с вишнями! (с обидой.) Но я их до

сих пор нигде не нашла в ресторане! а еще очень люблю семечки. (Бэл

произносит это слово исключительно по-нашему-"семачки". -- Н.Х."s").

Я Не занимаюсь спортом. Но я танцую два раза в неделю. Танцую

танго, ча-ча-ча, шейк. Обожаю танцевать. Прихожу домой усталая, а

пока танцую, чувствую: мне двадцать лет! а еще я очень много гуляю

пешком. В киеве меня немножко разрывают на части: я три дня прожила

в автомобиле, в ресторане, в гостинице. Так я украла у них два

часика -- сама побежала по крещатику, чтобы почувствовать киев

ногами. Город нужно узнать не в машине, не в ресторане, не в театре

-- а прислушиваться к людям, говорить с продавцами. Было так

приятно -- слышать русскую речь, вспоминать детство -- будто я

приехала домой!.

p.s. "БЭЛ, пишите еще хотя бы до 120!" -- "а почему так

мало?! я не согласна!" -- "ну тогда, до 140!" "после ста

торговаться уже не нужно!" -- смягчилась она.