Статьи

Прожив до конца двадцатый век без первой его четверти, позволю себе усомниться - так ли уж хорошо стать свидетелем и участником стольких катаклизмов истории... При этом благодарен судьбе, что ровно полстолетия,

как раз с середины двадцатого века, мне довелось быть профессиональным журналистом,

или, как принято говорить, летописцем эпохи. Но когда в 1951 году я впервые переступил порог зправдыи, будучи 25-летним старшим лейтенантом, в моей судьбе уже было немало крутых поворотов.

Я родился в ленинграде 17 ноября 1926 года. Накануне войны окончил седьмой класс. Из двадцати четырех пятнадцатилетних мальчишек - моих одноклассников - до весны 1942-го дожили лишь семеро.

Из 900 дней ленинградской блокады на мою долю выпало 400 самых трудных. И уцелела наша семья лишь потому, что мы с братом ловили на рыболовный крючок бездомных кошек, носили их усыплять в соседний госпиталь, а потом свежевали, варили и ели. В конце осени нас с матерью под проливным дождем эвакуировали по ладоге на большую землю. После месячного путешествия в теплушке мы оказались в западной сибири, в ста километрах от железной дороги.

Ленинградский мальчик, наивно полагавший, будто булки растут на деревьях, стал счетоводом колхоза "трудовик" юргинского района омской области (42 двора, 18 лошадей, а из мужиков - только полуграмотный председатель да хромой кладовщик). Жизнь заставила освоить сельскую экономику. Даже до такой степени, что за 100 яиц составил годовой балансовый отчет соседнему колхозу. Одновременно заочно учился в районной школе, за год прошел восьмой и девятый классы, начал учиться в десятом. Но осенью 1943-го нас, семнадцатилетних, призвали в армию.

Окончил полковую школу и весной 1944-го готовился отправиться на фронт как командир 45-миллиметровой противотанковой пушки.

c "Этим оружием камикадзе" у меня было немного шансов дожить до конца войны. Но тут пришел приказ верховного главнокомандующего откомандировать в военные училища всех новобранцев со средним образованием или мобилизованных из десятого класса. Так я снова оказался в родном питере. Сержант в обмотках стал старшиной первой статьи в щегольской мичманке и с палашом гардемарина, то есть курсантом высшего военно-морского училища.

Самой яркой страницей всей моей жизни стал первомайский парад 1945 года. В городе, который выстоял блокаду, именно он воспринимался как парад победы. Как трепетала, как пела душа, когда мы стояли в парадном расчете на дворцовой площади, перед зимним, фасад которого только что отремонтировали пленные немцы. А в тот самый день наши войска брали берлин...

Будущее казалось многообещающим. После дизельного факультета я мог стать командиром подводной лодки. А мой однокурсник владимир чернавин даже дослужился до главкома военно-морского флота. Но как-то инструктор обратил внимание, что при стрельбе из пистолета я щурюсь. Проверили зрение и выявили близорукость (последствие блокадной дистрофии). А очки морскому офицеру не к лицу. Начальник училища иронично изрек: овчинка выделки не стоит...

Обладателя фамилии овчинников подобный каламбур отнюдь не веселил. С трудом выхлопотал направление в москву, на морской факультет военного института иностранных языков. Но меня там в середине учебного года никто не ждал. Тем более что в послевоенные годы виия был даже более элитарным заведением, чем нынешний мгимо. Туда брали генеральских детей или мастеров спорта. Еле уговорил зачислить меня до вступительных экзаменов в караульную роту - день стоишь часовым, день драишь гальюны. А впереди сочинение, английский, история.

Сдал все на пятерки, но приняли меня, разумеется, не поэтому, а потому, что сам попросил зачислить меня на китайское отделение. Неожиданно проявленная дальновидность предопределила мой дальнейший жизненный путь. В 1947 году в ректорате лежало 17 заявлений китаистов-первокурсников, умоляющих перевести их на любой другой язык. Не только из-за трудностей иероглифики. Казалось, что китайская революция на грани краха, и самый трудный язык никому не хотелось учить. Поэтому мое заявление использовали для воспитательной работы. Вы, мол, дезертируете, а люди сами просятся...

А два года спустя в гражданской войне произошел перелом, она закончилась победой маодзэдуна. Была провозглашена китайская народная республика, и я оказался обладателем самой перспективной, самой дефицитной профессии.

Первой массовой общественной организацией, созданной в пекине после освобождения, стало общество китайско-советской дружбы. В 1950 году в москву впервые прибыла его делегация. Меня прикрепили к ней в качестве переводчика. Одним из пунктов программы было посещение газеты "правда".

Ее тогдашний редактор леонид ильичев и глава делегации философ линь боцюй состязались в остроумии. Шуток гостя я часто не понимал, а остроты хозяина не знал как перевести. Но смело импровизировал, так что собеседники остались в восторге друг от друга и от моих языковых способностей.

- Вы неплохо знаете китай. Никогда не пробовали сами писать на дальневосточные темы? - спросил ильичев при прощании.

Я ответил, что опубликовал в журнале "новый мир" свою дипломную работу - "советская литература в китае". Ильичев попросил принести ему номер, что я и сделал. В итоге министр обороны подписал приказ "откомандировать старшего лейтенанта овчинникова в. В. В распоряжение главного редактора "правды". Так решилась моя судьба на всю остальную жизнь.

За полвека труда в международной журналистике я написал пятнадцать книг, которые разошлись общим тиражом в семь миллионов экземпляров. Зарубежные коллеги убеждены, что подобный коммерческий успех должен принести автору после уплаты любых налогов не менее семи миллионов долларов.

Но для тех, кто "посетил сей мир в минуты роковые", причем именно в нашей стране, дело сложилось иначе. Во-первых, интеллектуальная собственность в советские времена недооценивалась. Например, моя книга "горячий пепел. Хроника тайной гонки за обладание атомным оружием" вышла тиражом в 500 тысяч экземпляров. Их сразу раскупили, как и второй тираж, тоже в 500 тысяч экземпляров. Продавалась книга по цене 1 рубль, так что издательство получило миллион. По международным ставкам доля автора составляет 7-10 процентов выручки. Или 70 - 100 тысяч рублей. Мне же заплатили всего 3 тысячи. Подобным же образом расплатилась со мной и "роман-газета", издавшая два других моих бестселлера: "ветка сакуры" и "корни дуба" тиражом по 2,5 миллиона экземпляров. К тому же при таких ничтожных ставках мои гонорары за семь миллионов проданных книг в 1991 году девальвировались в 43 доллара. Так что вопреки представлениям зарубежных коллег, ни яхты, ни виллы у моря у меня нет.

Творческий реестр моих пятнадцати книг открывает и замыкает тема тибета. Возможность "вознестись в шамбалу" дважды - в 50-х и 90-х годах - считаю подарком судьбы. В 1955 году я стал первым россиянином, которому посчастливилось проехать туда по только что проложенной автомобильной дороге, встретиться с далай-ламой в лхасе и с панчен-ламой в шигатзе.

Так родилась первая книга "путешествие в тибет".

Четыре десятилетия спустя тот же путь потребовал не трех недель в тряском джипе, а всего двух часов полета. Однако на четвертый день пребывания в лхасе меня госпитализировали с острым отеком легких. Эта форма высокогорной болезни часто имеет летальный исход. Повторить подвиг собственной журналистской юности оказалось делом рискованным. Пришлось вспомнить назидательную японскую пословицу: кто ни разу в жизни не поднимался на вершину фудзи, тот дурак. Но кто вздумал это сделать дважды, тот дважды дурак...

Впрочем, судьба оказалась ко мне милостивой. Местный врачи за неделю поставили меня на ноги. И я успел своими глазами убедиться, что хотя тибет во многом изменился, он остался тибетом. Перестав быть заповедником средневековья, он сохранил свой уникальный колорит. О чем я и написал в своей пятнадцатой книге - "вознесение в шамбалу".

Проработав в 50-х годах семь лет в китае, в 60-х - семь лет в японии, и в 70-х - пять лет в англии, я написал об этих странах несколько публицистических книг. В пекинский период это были "тысячелетия и годы", "покорение дракона", в токийский период - "пятьдесят три станции токайдо", "рождение жемчужины", в лондонский - "свет в чужом окне".

Но рассказывая о текущих политических, экономических и социальных проблемах этих стран, я все отчетливее ощущал, что за рамками моих газетных статей и журналистских книг остается нечто самое важное - национальный характер, менталитет народа; та почва, в которой актуальные проблемы современности коренятся, та атмосфера, в которой они развиваются.

Идея создать психологический портрет зарубежного народа, как бы путеводитель по его душе, стала моим творческим кредо. Оно воплотилось в книгах "ветка сакуры" и "корни дуба", которым выпала наиболее счастливая, но и наиболее трудная судьба.

В этих книгах я задался целью убедить читателя, что нельзя мерить чужую жизнь на свой аршин, нельзя опираться лишь на привычную систему ценностей и критериев, ибо они отнюдь не универсальны. Прежде чем судить о зарубежной действительности, надо постараться понять, почему люди в других странах порой ведут себя иначе, чем мы.

Попытка проанализировать национальный характер, дабы объяснить незнакомую страну через ее народ, была новшеством для нашей тогдашней публицистики. Но дело не только в своеобразии замысла. И не только в том, то "ветку сакуры" опубликовал в 1970 году александр твардовский, когда выход очередного номера его "нового мира" становился событием в духовной жизни страны. Хотя оба эти обстоятельства, безусловно, усилили вызванный книгой резонанс.

Главной причиной популярности "ветки сакуры", наверное, стало другое. Читатель воспринял это произведение не только как некое открытие японии и японцев. Он увидел в ней нечто большее, чем думал сказать сам автор. Эта книга была воспринята общественностью как призыв смотреть на окружающий мир без идеологических шор. Самой большой в моей жизни похвалой стали тогда слова константина симонова:

- для нашего общества эта книга - такой же глоток свежего воздуха, как песни окуджавы...

Но именно поэтому "ветка сакуры", а десять лет спустя - "корни дуба" вызвали нарекания идеологических ведомств. Им досталось, как говорится, по полной программе: приостанавливали подготовку к печати, рассыпали набор, требовали изменений и сокращений, пришлось кое в чем пойти на компромиссы.

В японии "ветка сакуры" стала бестселлером. Она вышла сразу в трех переводах и была включена в тройку лучших книг, изданных в виде сборника "иностранцы о нас". Даже англичане, скептически относящиеся к попыткам иностранцев разобраться в их национальном характере, встретили "корни дуба" весьма благосклонно. Однако это укрепило позиции не автора, а его критиков. Дескать, идейные противники нашей страны не случайно ухватились за эти писания, ибо присущая им идеализация капиталистической действительности, отсутствие классового подхода льет воду на их мельницу.

Таков был официальный вердикт для обеих книг. Лишь в 1985 году после неоднократно отклоненных представлений, дилогия "сакура и дуб" была удостоена государственной премии ссср.

Век интернета делает небывало актуальным вопрос о том, как должна сочетаться глобализация всех форм человеческой деятельности с национальной самобытностью. Убежден, что привести человечество к подлинной гармонии может не принцип унификации, то есть навязывания неких общеобязательных стандартов, а принцип симфонизма, когда каждый народ, подобно музыкальному инструменту в оркестре, играет свою уникальную роль.

Всякий, кто впервые начинает изучать иностранный язык, знает, что куда легче запомнить слова, нежели осознать, что они могут сочетаться и управляться по совсем иным, чем у нас, правилам. Это в немалой степени относится и к национальному характеру, то есть как бы и грамматике жизни, которая труднее всего поддается изучению. Чтобы понять зарубежную страну, важно преодолеть привычку подходить к другому народу со своими мерками. Нужно научиться переходить от вопросов "как?" к вопросам "почему?", от журналистики описательной к журналистике аналитической.

Мне кажется поэтому, что мое творческое кредо сохранит актуальность и в xxi веке, а стало быть, останутся нужными людям и мои книги.

Всеволод овчинников.