Статьи

Катерина кронгауз.

Литератор григорий остер беседует с нашим 14-летним корреспондентом.

Я всегда считала, что интервью - что-то вроде справочного бюро.

Захожу, а там, например, остер. Григорий бенционович. Я ему задаю короткие вопросы, а он дает мне еще более короткие ответы.

Но справочного бюро из остера не вышло. Я задавала короткие вопросы, а григорий бенционович давал длинные ответы. За два часа мне удалось задать только пять вопросов. Как только я вошла, григорий бенционович достал откуда-то стопку газет со своими прошлыми интервью, и я села их читать. Почитав немного, я посмотрела на григория бенционовича. Он был лыс. Он стоял посреди большой комнаты (нечто среднее между кухней и гостиной) в синем халате.

- Извини, что я в халате, - сказал григорий бенционович. - Просто мне только что сделали операцию на ногу...

"Вы не хотели становиться детским писателем?!" - вслух прочла я первое, что попалось на глаза.

- Когда мне было столько лет, сколько тебе... Сколько тебе лет? да, когда мне было четырнадцать, я писал стихи для взрослых.

И мне в голову не приходило, что я буду писать для детей. Мне это казалось совсем не интересным.

Писал я про все что угодно: про любовь, про политику, про декабристов. Ты знаешь, кто такие декабристы? я писал про декабристов... А первое стихотворение, которое напечатали, называлось "трубач". В нем были такие строчки:

он не был честен, не был смел, он лгал друзьям не раз, но на трубе играть умел, как ни один из нас.

Я жил в ялте, учился в школе и выступал в разных литературных кафе, они тогда только появились. Меня уже знали как молодого поэта. Я был такой ялтинской достопримечательностью, и меня знакомили со знаменитостями, которые приезжали отдыхать в ялту. Им говорили: "вот такой мальчик, который пишет такие вот стихи".

А потом я ушел в армию и прослужил три года на северном флоте, а когда вернулся, уже ничего не осталось. Ни кафе, где можно читать стихи, ни журналов, где их можно печатать. Все закрыли, всех разогнали. Кончилась оттепель, и наступило другое время. Тогда я поступил в литинститут. Я учился на заочном и работал в ялте сторожем на поляне сказок. И учился, между прочим, не на поэзии, а на драматургии.

Но становиться драматургом я не собирался, потому что тогда бы пришлось писать то, чего я не хотел, типа "наша родина прекрасна и цветет, как маков цвет, окромя явлений счастья, никаких явлений нет", только в виде пьесы. Тогда почти вся взрослая литература была как очень плохая детская. Например, в стихах даже про любовь требовалась какая-то мораль. Поучение.

Этого нельзя, а это можно. Вся страна была одним непослушным ребенком.

Я все равно хотел писать. Но только так, чтобы и зарабатывать можно было, и не было при этом очень стыдно. Я видел только два пути: либо стать переводчиком, либо детским писателем. Языков я никаких не знал, так что остался один путь. Просто на пустом месте я стал учиться писать для детей. На это ушло около года. Я читал маршака, чуковского и других. Смотрел, как они пишут, и постепенно учился. За это время я написал книжку "38 попугаев". Она вышла.

Тогда я пошел на студию и попросил дать мне посмотреть сценарий какого-нибудь мультфильма и опять стал учиться - писать сценарии.

По аналогии с тем, что мне дали, я написал сценарий для "38 попугаев". А теперь у меня мультфильмов уже штук 60.

В общем, я втянулся в это дело, и мне понравилось быть детским писателем. Мне нравится выступать перед детьми. Потому что детей нельзя обмануть. Если детям неинтересно, они тут же перестают слушать. Взрослую аудиторию можно надуть, а детскую нет.

Когда я на вечерах читаю что-то не смешное, взрослые по инерции все равно смеются, а дети нет. И начинают болтать. Я тогда сразу переключаюсь и рассказываю что-нибудь другое. Зато когда взрослые ничего не понимают, дети, если им нравится, все равно понимают. Я иногда читаю детям фонетическую поэзию. Например: "ля бринка кальми абаляка ля бака блека бака всяка". Взрослые сразу видят, что это чушь, и отключаются. А дети, они ведь не знают, что таких слов нет. Им что сякамалябука, что электрификация - все одно. И они себе что-то представляют, а потом еще мне рассказывают, что я на самом деле говорил.

Или маленькому мальчику читают пушкина: "у лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том". А он этого не понимает. Но стихи нравятся. Тогда он берет куклу, негритенка, и говорит: "у меня тоже есть том". То есть он представляет себе какой-то сказочный дуб, а на дубе - том. Ну, вместо русалки сидит негритенок - тоже красиво.

Я всем это говорю, и тебе скажу: "все дети гении!". Ты вот недавно тоже была ребенком...

- Да я и сейчас, в общем, - вставила я.

- Нет! ты уже не ребенок. Тебе ж 14? ты уже много знаешь. А чем меньше ребенок учится, тем он гениальнее. Тем у него больше воображения.

- А вы тогда зачем же учились?

- если бы я не учился, я был бы психически ненормальным. И вообще я учился в литературном, а там на самом деле ничему и не учили.

- А теперь, может быть, и учат. Но непонятно зачем. Все равно, говорят, дети изменились. Они же почти ничего не читают. Им компьютер интереснее книжки.

- То, что ты говоришь, - ложь, чушь и неправда. Это - стереотип. Об этом теперь все газеты пишут.

В детях никогда ничего не меняется. Дети одинаковы, начиная с древнего египта. Изменились взрослые, но они это скрывают и во всем обвиняют детей. У современного взрослого появилась возможность посадить ребенка перед телевизором или компьютером и уйти. И он так и делает... Ребенок может очень любить играть на компьютере, но когда его вечером мама позовет почитать книгу, он побежит. Не потому, что книжка интереснее компьютера, а потому, что мама с книжкой интересней, чем компьютер без мамы. И вот это самое главное.

Меня сейчас читают так же, как двадцать лет назад. Потому что я пишу по принципу слоеного пирога. Я считаю, что детская литература должна быть совместной. И детской, и взрослой. Потому что совсем маленькие дети все равно читать не умеют. Им читают взрослые. И потому что детская литература - это форма общения. С мамой, с папой и еще с кем-то, например со мной.

Мои книги - это ловушка. Другую детскую книжку взрослый читать не сядет, потому что она ему неинтересна. Хотя вообще-то он обязан садиться и читать своим детям книгу. Но ему, дураку, неинтересно. Тогда я ему пишу такую книгу, что ему тоже интересно.

Обманываю его. Он открывает книгу и начинает смеяться, причем смеется не над теми вещами, над которыми смеются дети. Иногда смеется над какой-то глупостью. А ребенок видит там совсем другое. Свое. Это и есть слоеный пирог, одни слои которого для детей, а другие - для взрослых.

Вот вредный совет:

если ты при виде школы весь дрожишь от жажды знаний, заходи. Тебе учитель обязательно нальет.

Взрослый считает, что это про пьянство, и поэтому смеется. А ребенок про пьянство не думает. Он видит свою картинку. Знания, как пепси-кола, которую учитель ему наливает, и он пьет. Он по-другому, чем взрослый, понимает "жажду знаний". Но обоим интересно.

А компьютер вещь совсем не плохая. Пр осто сегодня он еще не стал искусством. Почти все игры - это стрелялки.

А я обязательно хочу сделать другую компьютерную игру. У меня уже была одна книга, "сказка с подробностями", которую я с большим трудом писал на бумаге. Там одновременно происходит огромное количество событий. А на бумаге одновременно не выходит. На компьютере это было бы гораздо проще и интереснее.

Я сделаю игру так, чтобы в ней участвовали и дети, и родители. Опять по принципу слоеного пирога. Это очень важно.

Нельзя разрывать связь между детьми и родителями. Не зря же самые большие негодяи, которые захватывали власть, становились диктаторами и тиранами и меняли общественный строй, именно к этому и стремились. Они забирали детей у родителей или натравливали их на родителей, заставляли доносить на них, а иногда и убивать. Ты павлика морозова знаешь? или хунвейбинов? нет? ну и хорошо.

- А ваши герои?..

- Мои герои? знаешь, сколько у меня героев?! но дети больше всего помнят и любят четверых из мультфильма "38 попугаев": это слоненок, мартышка, удав и попугай. На самом деле здесь все не так просто. Потому что слоненок, мартышка, удав и попугай - это, собственно, не четыре персонажа, а один. Дело в том, что в каждом ребенке есть что-то от слоненка, что-то от мартышки, что-то от удава и что-то от попугая. И только когда это гармонично, только если не слишком много от мартышки и не слишком много от слоненка, тогда все в порядке. Только все вместе они и составляют нормального, здорового и жизнерадостного ребенка.

А сейчас в новых книгах у меня вообще нет героя. Я создал совсем новую форму. Я люблю придумывать новые жанры. И я написал произведение для детей в виде задачника. Каждая задача - маленькая новелла. Сначала я написал задачник по математике. Про него господин илюхин (ты, наверно, видела его по телевизору) сказал, что он развращает детей. И он же послал письмо в прокуратуру, чтобы этот задачник запретили использовать в школе.

Но самое смешное, что теперь эту форму используют и в настоящих учебниках.

А я тем временем решил придумывать не только задачники и учебники, но заодно и целые новые науки и соответственно школьные предметы: визгкультура, папамамалогия, квартироведение, вритература, конфетоедение, ангцузский язык, навсеначхимия и другие.

Это, с одной стороны, шутка, а с другой - действительно науки. Например, папамамалогия - это наука о взрослых. Почему мы животных в какой-нибудь австралии изучаем, а взрослых прямо рядом с нами - нет?

или квартироведение. До того как ребенок начнет заниматься каким-нибудь природоведением, я ему предлагаю отнестись к своей квартире, как к природе. И попробовать ее изучать. Для начала в шутку, а потом кто знает... Я говорю: "давайте изучать стул. Вот он, давайте его изучать". Дети и так знают, что такое стул. И на примере стула им можно объяснить, не что такое стул, а что такое изучать. А взрослые, когда говорят: "давайте изучим, что такое электрификация", - забывают, что надо прежде объяснить, что такое "что такое" и что такое "изучать".

А вот ангцузский язык - это такой вообще иностранный язык. В нем есть то, чего нет в обычных языках, например новые знаки препинания. И в порядке гуманитарной помощи он может одолжить эти знаки русскому языку. У нас их мало: вопросительный, восклицательный, запятая, точка, многоточие... А я предлагаю знак хитрости, знак наглости или еще, например, любопытности...

- Знак любопытности? интересно. А можно посмотреть?..

- Знаешь, катя, давай, наверное, уже заканчивать. Поглядишь в следующий раз. Лучше я тебе свою книжку подарю...

Григорий бенционович вышел, а потом вернулся с книжкой, подписал ее и пошел убирать свои газеты обратно. А я пошла домой и думала: почему же григорий бенционович сказал, что я уже не ребенок? как он догадался-то? я пыталась найти границу, которую как-то незаметно уже перешла. В голове почему-то все время крутилась бессмысленная "бака всяка". Я еще подумала: может, это и есть граница. Пока человек видит в ней смысл - он ребенок. А потом уже все - взрослый. Эта мысль мне не понравилась. А может быть, нет никакой границы. Ведь взрослые все равно в конце концов берутся из детей, а дети - из взрослых.